Из всех интервью Олега Дроздова, которые удалось собрать во многих изданиях — вашему внимание наиболее конкретизированные положения по ситуации с театром на Андреевском спуске.
Олег Дроздов родился в 1966 г. в Волгодонске Ростовской области. В 1990-м окончил факультет архитектуры Харьковского инженерно-строительного института (ныне — Харьковский национальный университет строительства и архитектуры). С 1996-го — главный архитектор проектного бюро «Дроздов и партнеры» в Харькове. Бюро главным образом занимается архитектурой и урбан-дизайном, разработало более 150 проектов, неоднократно становилось призером крупных локальных и международных конкурсов.
Какие факторы оказывают наибольшее влияние на работу архитектора?
На мой взгляд, архитектура является сложным компромиссом между разными обстоятельствами. Но есть очень четкая черта, за которой начинается, если можно так выразиться, другой жанр. Уровень компромисса как алкоголь: больше определенного значения промилле в крови — и уже теряется суть.
А как обстояли дела со зданием на Андреевском? Что было самым сложным?
Собственно, принять решение взяться за недостроенный проект. Мы сами не до конца были уверены в том, получится ли сделать здание максимально удобным и доступным. Обычно, когда мы проектируем, то сразу продумываем инженерию, чтобы сделать все рационально, красиво и просто, менее затратно. Но здесь оказались в плену обстоятельств. В предыдущий проект уже были вкачаны миллионы гривен — деньги налогоплательщиков, и мы чувствовали, что не имеем права отказаться от возможности превратить это в театр.
Состояние было настолько плохим?
Мы обнаружили гигантское количество нарушений, если не сказать преступлений: украдены все покрытия, вода лилась внутрь, вместо бетонных конструкций — гипсовые муляжи. Если бы театр покрасили и сдали — получился бы аварийный объект, который с людьми и оборудованием запросто мог бы рухнуть.
Скандал, разгоревшийся после открытия фасада, был для вас неожиданностью?
Конечно. С другой стороны, если разобраться, реакция была вполне закономерной. В нашей культуре внешность определяет все. Костюмчик важнее, чем суть. Отсюда разговоры о стиле, об «упаковке» — это такой глобальный лохотрон, который проявляется, увы, и по всему миру. Но, похоже, из мировой потребительской культуры мы заимствовали только это, причем полностью. Вместе с тем, архитектура последних ста лет во всем мире уже не воспринимается как оболочка сама по себе, а как оболочка, обеспечивающая процессы. В этой связи, представим себе, что какая-то религиозная группа мечтает о своем храме. И вот когда долгожданное место наконец построили странно, если начинаются споры о том, что, мол, колокольня высоковата или что цвет у нее не тот. Это как раз и отличает Украину от других европейских стран.
В чем именно состоит это отличие, если говорить не столь метафорически?
В том, что в Украину не дошла этика обращения с архитектурным наследием. В Европе после всех разрушений Второй мировой была принята Венецианская хартия, где самое важное положение звучит следующим образом: стиль не является проблемой сохранения.
У нас Андреевский спуск провозгласили градостроительным ансамблем (причем, когда театр уже стоял). Однако ансамбль предполагает полноту застройки, соотношение застроенного и незастроенного, физические размеры, наличие деталей, возможность пристройки одного дома к другому и прочее. При этом задача поддерживать имеющиеся здания в надлежащем состоянии лежит на владельцах этой собственности (говорю сейчас о старинном домике, который соседствует с театром). Кроме того, на территории, объявленной архитектурным наследием, должен действовать зонинг, определяющий функцию, то есть что могло бы быть на том или ином месте. Если бы у нас эти законы работали, то возле «Карась-Галереи» не вырос бы 6-этажный дом. Воздвиженка уже лезет на Андреевский — а ведь это поток машин, людей, вывоз мусора… В том варианте капитализма, в котором мы находимся, мы обречены на конфликт. Когда нет прописанных правил игры, всегда есть возможность где-то надавить, где-то «вывернуть» в нужную сторону.
При этом, похоже, конфликт этот остается рядовыми гражданами никак не осознанным…
Городская гармония состоит из очень простых математических соображений: плотность событий, машин, наличие общественного транспорта, вывоз мусора. Однако с точки зрения среднего потребителя главный вопрос — не эти параметры, а стиль. Неважно, медведь это или волк — он должен быть в овечьей шкуре. Стоить натянуть овечью шкурку и крикнуть «Я свой!» как остальные вопросы вроде как снимаются. Девятиэтажная мансарда в Киеве на Валах и не вызывает таких споров, как Театр на Подоле, потому что для многих действительно является более своей.
Часто говорят, что проект не был согласован с общественностью. Тем более, что люди совершенно не предполагали увидеть после снятия защитного покрытия здание именно в таком виде.
Наше бюро и клиент давали общественности действительно мало информации о строящемся здании. Вторая проблема, с которой мы столкнулись, это информационная война. Провели очень профессиональную манипуляцию. И не удивительно, что информация о театре начала быстро распространяться за день до открытия. У меня есть предположение, что это часть определенного заказа. И нет сомнений, что повлияло на ситуацию отношение мецената к весомым в стране политическим силам. В-третьих, сейчас в обществе наблюдается большая глубина разочарования по разным вопросам. У людей накопился негативный накал, и появился повод его выплеснуть. Из положительного, которое принесло это цунами – интерес к дисциплине, интерес к профессии архитектора как таковой. Это породило дискуссию, а дискуссия обычно порождает разные мнения, и это позитивный процесс.
Проект проходил градсовет. Во-первых, геометрические и физические формы здания уже были зафиксированы. В правилах игры которые мы взяли для себя, это соблюдение технико-экономических показателей. Были небольшие правки: что-то убрали, что-то задвинули. С одной стороны стало на метр меньше, где-то на полметра больше. Но все было выдержано в рамках тех параметров, которые были заданы изначально. Второй момент связан с гласностью. Город попросил вынести проект здания на совещание, где были высказаны разные мнения. Были такие, как звучат сегодня, были и положительные. Но это не было на уровне “принять или отклонить”.
Также была консультация по корректировке проекта. Но в любом случае все технические параметры были согласованы с теми органами, которые выдавали необходимые разрешения. Мы предусмотрели технические решения для маломобильных групп населения, чтобы они могли свободно передвигаться в театре, в том числе имели бы доступ к партеру. Но мы здесь не совершили какой-то подвиг. Ведь это не преимущество, а уже профессиональная норма.
То есть обсуждения были на уровне чиновников, а не общественности?
Нет, было то, что было. Поскольку это уже согласованный проект, речь шла вокруг смысловых элементов, вокруг «кожи». Для любого общества важно обсуждать то или иное здание, и мы со своей стороны готовы продолжить общественную дискуссию. Готовы проводить серии круглых столов и обсуждать проект.
Активисты говорят, что это здание — «совершенно не для Андреевского спуска, которое хорошо смотрелось бы в другом месте».
Вообще-то весь наш проект был как раз про Андреевский спуск. Для нас изначально было важным то наследие, которое имеет улица. Ввиду географии Андреевского, в нашем здании есть ритмическая ступень, которая спускается как бы по спирали. Входной портал театра выполнен из старинного, того самого киевского кирпича, который уже использовался в строительстве. Также мы выбрали материал, обеспечивающий красивое «старение»: поверхность сейчас будто глянцевая, но со временем окисляется. Это будет видно уже к весне, а через год-два поверхность приобретет зеленый оттенок, как будто старые памятники.
А как насчет мнения, что здание полностью перекрывает своим видом улицу?
Если вы посмотрите на здание, которое было там раньше, то увидите, что наш проект повторяет его форму. У нас просто не было возможности сделать по-другому. Высота здания такая, которая позволила бы поднимать над сценой декорации. А их во время спектакля меняют порой по несколько раз.
Почему была избрана именно кубическая форма здания?
Куб – это простая геометрия, которая ничем не представляется, а просто «обнимает» пространство вокруг. Кубический дом – это результат того, что нам показало само место.
О чем вам говорит такая реакция общественности?
Несколько моментов меня очень расстроили. Например, что таких горожан, которые бы ждали театр – очень мало. Театр — это ведь место для всех, место событий, место культурной городской жизни. Точно так же, как церковь. Это святыня, часть нашей идентичности. Представьте себе, что на этом месте была бы недостроенная церковь, в которую вложили средства налогоплательщиков. А паства вся при этом понимает, что нет места для мессы, и из года в год ищет для служений другое место. И вот в этом дискурсе театра нет вообще. Нет понимания необходимости этого института, нет голода по театральным событиям, фестивалям и всему тому, что формирует жизнь горожанина, жизнь современного человека.
Театр на Подоле — это не только помещение. Это еще и институция, коллектив. И вот это в общественном диалоге отсутствует вообще. А если говорить про архитектуру театра, то это здание, которое возвышается, и это нормально. Во всех городах мира они возвышаются, словно колокольни церквей. Есть театры, стоящие в ряду улицы. В этом я не вижу даже малейших проблем. Но вернемся к восприятию архитектуры. У нас – какое-то свое, особенное восприятие: это образный ряд, базирующийся на странной квинтэссенции ХІХ века, на странной форме. Интересно, что очень многие преступления против города совершаются в оболочке “псевдостарины”. Для многих главное оболочка, и тогда не важна ни этажность, ничего.
Мы живем не тем, какими мы есть на самом деле, а тем как мы выглядим. Несоответствие формы и содержания в последнее время видно во всем. И это даже стало нормой. Например, в политике, когда официальные заявления не имеют никакого отношения к реальности. Сейчас в обществе очень важно, чтобы человек притворялся. И когда человек ведет себя откровенно, а мы в этом проекте хотели быть честными и показать то, что есть на самом деле — это вызывает вот такую неприязнь.
Что нужно, чтобы современная архитектура в здоровом понимании этого значения в Украине начала развиваться?
Чтобы появилось такое понятие, как украинская современная архитектура, для этого должен быть карт-бланш от общественности на то, чтобы она существовала. Должен быть внятный социальный заказ на современность, а не имитацию прошлого. Если запроса от людей на современную архитектуру нет, то примеров современной архитектуры будет мало.
Какой из городов Украины вам кажется архитектурно наиболее привлекательным?
Если брать исторически, то Одесса. У нее колоссальная плоть того, еще дореволюционного города, и это очень ценно. А если говорить о городе, который в том числе воспитывает людей, сама структура которого свидетельствует о том, что здесь главенствует общественный договор, — это, конечно же, Львов. Здесь ты здороваешься со своим мясником, на одном углу — своя аптека, на другом — бакалейная лавка, тут — маленький рыночек. Все это создает нормальный масштаб обмена мелким бизнесом, который находится внутри исторического квартала и обслуживает его. Ответственность перед другими возникает из того, что люди знают друг друга. Сам город дает возможность быть ответственными друг перед другом. Это одна из причин, почему во Львове так хорошо развивается гражданское общество. А если говорить о годах Независимости — то это, конечно, Днепр. Он стряхнул свою провинциальность и переместился на принципиально другую полку — благодаря тем, кто тратил деньги, и тем, кто проектировал.
А что же Киев?
Происходит исчезновение города-кампуса, имевшего хуторскую структуру застройки в лучшем смысле этого слова. Активный рельеф создавал громадное количество «зеленых легких» и уютных улочек. Немногие столицы в мире имеют такие ландшафтные ресурсы. Классическим сетчатым городом был только Подол. А все остальное — череда зелени и застройки. Случившаяся здесь бомбардировка высотками, которая упала и на холмы, и на низины, невероятно далека от подлинного городского управления и от понимания того, какие человеческие и транспортные потоки генерируются этими «палками». При этом никак не развивается общественный транспорт, ведь такая «палочная» архитектура может быть обеспечена только автомобилями. Это не тот квартал, в котором ты передвигаешься пешком. Нет. Ты садишься в «тачку», едешь в супермаркет. Развивать общественный транспорт в Киеве — критически важная задача, иначе это дорога в ад, половина которой уже пройдена. Но никто этим вопросом не задается.
Почему так?
Из-за коррупционной пирамиды, которая существует здесь последние 25 лет. Киев — это страна в стране, где зарплата вдвое-втрое выше, чем в областях. Это город карьеры, который порождает бесконечный и все увеличивающийся поток со всей Украины. В этом состоит его принципиальное отличие от таких городов, как Лондон или Вена, которые растут за счет глобальных экономик, но не за счет собственной страны.
Мы уже прояснили ваши градостроительные антипатии, а какой тип зодчества вам нравится?
Вызовы сегодняшнего времени — экологические. Поэтому мне нравится архитектура нересуросоемкая, в которой нет надрыва и напыщенности. Имею в виду в первую очередь португальскую и швейцарскую школы. В них есть недостающий сегодняшнему времени дзен-буддизм, умение иногда промолчать и уйти на второй план. Социально ответственная архитектура, совершенно тонкий, выверенный артистизм при всей прагматичности работ. Подобного много в Дании, в Британии, в Германии. Глобальный мир, выстроенный вокруг протестантской этики.
Какими из своих проектов вы гордитесь?
Проектом общественно-спортивного центра, который в Корее занял первое место на конкурсе. Но мы не смогли договориться с корейской стороной о реализации. Другой проект — дом на Чернышевской улице в Харькове. Одна из идей, которая оттуда перекочевала в проект театра — это использование оригинального материала, старинного кирпича. Мы увидели, как неподалеку разбирают купеческий одноэтажный домик. Купили у них весь кирпич и уже работали, исходя из этого объема. Так что плоть того купеческого дома, переехав всего лишь на один квартал, установила и культурную, и физическую преемственность. А вокруг как раз застройка конца ХІХ-начала ХХ века. Когда один мой знакомый спросил меня, над чем я сейчас работаю, я ответил: «Достраиваем дом». Он удивился: «Ты что, я там каждый день хожу, и я ничего не видел». Считаю это одним из главных комплиментов.
Какой вы видите архитектуру в далеком будущем? Планета-город?
Думаю, будут возникать общие пространства. Люди чем дальше, тем больше будут понимать, что владеть чем-то, собственно говоря, ничего не значит. Самое ценное — это насыщенность жизни. В Европе, в Японии сейчас строят множество кооперативных домов. В Швейцарии есть группа кооперативов, где у жителей нет автомобилей. Зато там есть место на 150 велосипедов — по 3 на семью. Они создают колоссальное количество институций для социализации и считают это главной ценностью жизни. Громадные пространства становятся общими — не только улицы и площади. Дворы, бывшие всегда приватными, тоже стали публичными, и туда приходят из окрестных районов мамы с детьми. Архитектура будущего будет обеспечивать другие процессы. Общественный транспорт, надеюсь, начнет замещать личный, а общие пространства становиться многофункциональными. И, наверно, архитектура за счет технологий будет менять свою плоть. Сложно сейчас представить, но эта оболочка в далеком будущем вообще может удерживаться не стеклом, не кирпичом, а лишь какими-то лучами, отгораживающими тебя от внешнего мира. Кто знает. Вот такой мой футуризм.
Чем мы в своем восприятии архитектуры отличаемся от других стран?
Наша общая культура горожан сильно отличается от других обществ, живущих в мире в наше время. Мы в современности как бы и не живем. Кроме того, что ездим на современных автомобилях, пользуемся IT-технологиями. Когда-то мне в руки попал сборник иностранного журнала, посвященный архитектуре постсоветских страна. Открываешь Украину и видишь, что она современной архитектурой ничем не отличается от Узбекистана, от Киргизстана. Когда в мире создается что-то новое, то у нас продолжают говорить языком прошлого. И ты понимаешь, что это вошло в культуру очень и очень глубоко. Мы имеем практически заново отстроенный псевдо Подол. Уже до 50% недвижимости там, да еще Воздвиженка — новодел, который притворяется кем-то. Но такие здания не вызвали абсолютно никакого резонанса. Мы слышим только одинокие голоса протеста. Я в Facebook подписан на группы киевских сообществ. И там было буквально пару слов про наскоро выстроенный дом на Валах, где только мансарда занимает девять этажей. Это почему-то не является для людей проблемой. Такое восприятие – это уже проблема другого масштаба, чем театр.
Вообще, наверно, здорово, что все-таки с театром такое произошло. Может для многих изданий это повод, чтобы появился раздел “Культура”, чтобы начали писать об архитектуре и обсуждать ее. У нас в стране нет профессионального издания, нет даже одного или двух профессиональных сайтов критиков архитектуры. Ведь настоящий горожанин воспринимает город как свой ресурс как свою среду. Как акционер, пусть с небольшими процентами, но с правом голоса. И он понимает, что для него несет каждое событие в городе, что каждый из нас – это часть города как корпорации. А сегодняшняя архитектура – это меньше всего про форму. Она — про процессы, которые она стимулирует или, наоборот, закрывает. Ведь мир уже другой. Это история уже даже не про двадцатый, а про двадцать первый век. Что касается предметного дизайна, он еще легко людьми воспринимается. Если индустрия потребления донесла ценность этих вещей, то архитектура все еще выглядит для многих как громоздкая структура, которая не вошла в жизнь людей.
По материалам сайтов styler.rbc.ua www.dsnews.ua
Комментарии 0