Мария Аверина. «Как я предала бабушку». Рассказ

— Нам придется расстаться на время, — сказала мне бабушка. — Я уезжаю на похороны дяди Ивана. Ты будешь меня ждать? 

На стуле стояла раскрытая дорожная сумка. В нее через всю комнату из шкафа летело черное бабушкино платье. 
— Я буду очень-очень-очень тебя ждать, — ответила я, спросонок протирая глаза. По правде сказать, я не совсем поняла, о чем она спрашивает. Но на всякий случай кивала головой. 
— Будешь ждать? — переспросила бабушка. 
— Буду-буду-буду, — запела я на разные лады, крутя слонику ухо. Оно было большое, мягкое и смешно хлопало по голове, если его оттянуть и отпустить. 
— А пока с тобой поживет Анна Матвеевна. Только ты постарайся ее не огорчать. 
— Не буду-не буду-не буду… — пела я, снова оттягивая слонику ухо. 
— Ну, все, кажется, — бабушка застегнула молнию на сумке. — Дай я тебя поцелую… Ты уж, пожалуйста, получше меня жди, что бы мне потом не пришлось за тебя краснеть. 
— Да нет, Людмила Борисовна! Мы же с Машенькой дружим. У нас все будет хорошо, за нас краснеть не придется. Правда, Машенька? – ласковым голосом запела Анна Матвеевна. 
Бабушка, подхватив сумку, решительно направилась к двери. Тут я и почувствовала что-то неладное. 
— Бабушка! — я догнала ее в прихожей и повисла, пытаясь забраться на руки. — А почему ты меня с собой не берёшь? Я правда буду хорошо себя вести! 
— Не до тебя там всем будет, — вздохнула бабушка. — Да и рано тебе еще… Все, не канючь! — она решительно поставила меня на пол. — Беги, пижамку снимай, умываться пора, завтракать. А я скоро вернусь! 
Но я не побежала умываться. Я побежала к окну, смотреть бабушку. Что-то нехорошо холодело у меня в груди. А она шла мимо окна и, улыбаясь, махала мне рукой. Затем села в автобус и уехала. 
Я сбегала за слоником, мы с ним взобрались на подоконник и стали ждать, когда же мимо окна снова пойдет бабушка. 
Анна Матвеевна занервничала: 
-Машенька, умывайся, переодевайся, иди завтракать. 
— Нет, тетя Аня, я не могу, я жду бабушку. Она скоро пойдет мимо. 
— Машуля, солнышко, пошли покушаем, — уговаривала меня тётя Аня. — 
Бабушка сегодня не пойдет мимо. 
— А завтра? 
— И завтра не пройдет. 
— А когда? 
— Скоро! 
— А когда придет это скоро? 
— Маша! — уже строго сказала тетя Аня. — Иди умываться и кушать, нам пора гулять! 
Но гулять я не пошла. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Как, впрочем, и кушать на кухню тоже. Как, впрочем, и спать в кровать. 
Понимал меня только слоник: 
— Вот, представляешь, — шептала я ему в его большое мягкое ухо, — ляжем мы с тобой спать, а бабуля наша мимо окна пройдет, и мы её не увидим! 
Слоник молчал в ответ, но я точно знала, что он со мной согласен. 
Не согласна была только Анна Матвеевна. Но вскоре ей тоже пришлось начать ждать бабушку: она принесла в мою комнату, одолженную по этому случаю у соседей раскладушку, а на меня на ночь стала накидывать одеяло. Еду она мне тоже носила на подоконник. И ела я очень аккуратно, ничего на одежду не роняла, иначе пришлось бы слезать и переодеваться — а я же не могла отойти, я же обещала ждать бабушку! 
— Машуль! — в отчаянье просила меня Анна Матвеевна. — Смотри, какая у твоей подружки новая кукла! Видишь, она ее во двор вынесла! Пойдем, посмотрим? 
— Нет, я не могу, — твердо говорила я, прижимая к себе своего старого друга слоника. — Я жду бабушку, она скоро пойдет мимо. 
— Да не скоро еще! — кричала Анна Матвеевна. — Ты же простудишься от стекла! Ну, нельзя же так сидеть без движения! 
Но я была непреклонна. Лишь когда Анна Матвеевна шла мыть посуду или полы, или уходила в магазин, я пулей срывалась в туалет, оставляя слоника на боевом посту: 
— Смотри, слоник, не пропусти бабушку! Как только она выйдет из автобуса — труби! 
Но дни шли за днями… слоник молчал, а из автобуса по-прежнему выходили все, кроме бабушки. Кто-то выскакивал пулей и бежал, догоняя какие-то свои важные дела. Кто-то, неловко выставляя вперед себя сумку и с трудом держась за поручень, срывался, наконец, на тротуар. Мальчишки, толкаясь, вываливались из дверей, мутузя друг друга портфелями и отчаянно вопя… Двери закрывались, автобус уезжал… А через десять-пятнадцать минут подходил другой… 
«Вот, этот — точно ее, — думала я, глядя, как водитель плавно подруливает к остановке. — Вот, сейчас откроются двери…» 
Сердце билось очень часто… я затаивала дыхание… мужчина с папкой… женщина с авоськой… девочка с большим бантом на голове… автобус устало свистит, закрывает двери… нет… бабушки снова нет. 

А потом подряд два или три дня пошли дожди. Поэтому, перед каждым, кто вставал на нижнюю ступеньку выхода, сперва выстреливал зонтик, загораживая лицо и фигуру. И тогда все подряд мне начинали казаться бабушкой. Двери открываются… Вот, за этим красным… Нет, за зеленым… за вот этим — с большими цветами… Ну не за этим же — огромным и черным… 
Настроение у нас со слоником стало плаксивым. Каждый автобус причинял неимоверную боль. 
— Слоник, я жду-жду, но она не приезжает, — шептала я ему ночами в большое ухо, кутаясь в одеяло. — Понимаешь слоник, я больше не могу смотреть на эти автобусы, лучше бы они больше не приезжали… 
И, наконец, настал день, когда мы со слоником осознали: бабушка не приедет никогда. 
Первым это понял слоник. Он просто выпал у меня из рук и скатился с подоконника на пол. 
Занимался рассвет. Анна Матвеевна тревожно посапывала на раскладушке. 

Следом с меня сползло одеяло. 

За окном, все так же прикрываясь зонтами, семенили сонные люди. Все они были не бабушкой. 
— Я не буду больше смотреть на них, не буду! — решила я и медленно съехала с подоконника на пол. 
От стука проснулась Анна Матвеевна. 
— Слава Богу, Машенька! Образумилась! Иди, детка, в кроватку… Я тебя укрою… Пить хочешь? 
Но я ничего не хотела. Я легла лицом к стене и стала рассматривать тысячу раз рассмотренных мной оленей на коврике. Олени тревожно вздымали рога и прислушивались: раньше я думала, что они тоже ждут бабушку, но теперь точно знала: они просто почуяли волка. 
В тишине комнаты слышно было только, как тоскливо вздыхает на своей раскладушке бедная Анна Матвеевна. 
За окном раздался резкий визг тормозов. 
Я вскочила и бросилась к окну. Но на полдороге затормозила: 
— Нет, — сказала я себе и села обратно на кровать, — нет! Не буду! У меня больше нет сил их всех рассматривать… 
И тут следующая мысль буквально обожгла меня! 
«Как же так! Ведь бабушка строго-настрого велела ее ждать! Чтобы ей потом не пришлось за меня краснеть. Значит, от того, жду я ее или нет, зависит что-то важное… А я… я перестала… И значит, может случиться что-то нехорошее!» 
Что такое «нехорошее» может случиться, я еще не знала — лет-то мне было тогда что-то около пяти. Но ощущение того, что потом, когда я подросла, взрослые называли жестким словом «предательство», впервые обожгло зашевелившуюся во мне мою маленькую душу. 
Я пулей взлетела на подоконник. 
— Куда? Куда? — как потревоженная наседка, залопотала Анна Матвеевна. — Куда ты, дурочка! Только что же слезла… Господи, да что мне с тобой делать-то! 
Я прижимала пылающий лоб к холодному стеклу. Из-за ползущих по нему капель мне почти совсем ничего не было видно — так, какие-то неясные, размытые тени под цветными пятнами. Люди уже вышли из автобуса, двери закрылись, водитель, помигивая размазываемыми по стеклу желтыми «габаритами», не отъехав от остановки, пережидал светофор. 
Слезы потекли сами собой, размывая и без того нечеткую картинку. Они заполняли глаза, из носа текло ручьем и вскоре мне нечем уже было вытирать нос, потому что рукава мятой пижамки мгновенно стали мокрыми. 
«Как я могла, как я могла, — билась в голове одна и та же мысль. — Я же перестала ее ждать… я же перестала…» 
Я зарыдала взахлеб. Вокруг меня носился противный запах валерьянки, что-то падало и тетя Аня заполошным голосом кричала: 
— Прекрати… Прекрати плакать или я вызову тебе «неотложку»! 
И, видимо, она ее вызвала. Потому что в дверь внезапно позвонили. 
Я замолчала, вытерла слезы и приготовилась вытерпеть все, даже уколы. Я их заслуживала, ведь я перестала ждать бабушку. 
Тётя Аня решительно двинулась к двери. Мне было уже все равно. 
— …Ты понимаешь? Я не знаю, что с ней делать! Я уже просто не знаю, что с ней делать! — донесся до меня плаксивый голос Анна Матвеевны. 
Бабушка пулей влетела в комнату! 
— Маша! 
Мне стало страшно. 
— Машуля, я приехала! – бабушка шла мне навстречу, приглашая меня забраться к ней на руки. — Ну же! Ты не рада? 
Я каменно молчала. Я не имела права подходить к бабушке. Я перестала ее ждать… 
— Господи, да что с тобой? Чего ты плачешь? — бабушка села на кровать и притянула меня к себе. Анна Матвеевна, скорбно поджав губы, подпирала притолку двери. 
Но я отодвинулась от бабушки. 
— Ты не обнимай меня, — сказала я, изо всех сил жмурясь, чтобы не бежали противные слезы. — Я себя плохо вела. Я ждала тебя, ждала, а потом перестала. 
Больше я ничего не помню… Наверное, все это как-то закончилось. Помню только, что что-то говорила бабушка, почему-то кричала на нее Анна Матвеевна… Помню, как меня мыли и переодевали в свежую пижаму… 

Очнулась я поздним вечером. В кухне привычно гремели кастрюли и сладко тянуло оладушками. Не было никакой Анны Матвееевны с ее раскладушкой. И слоник сопел рядом со мной на подушке, расстелив по ней свои мягкие большие уши… 
— Маша! Ты проснулась? Ну-ка, мыть руки и ужинать! Тебе на оладушки варенье или сметану? 
Все было, как всегда. И в то же время, как-то совсем по-новому. Я была какой-то новой. Потому что в груди, как потом оказалось, с этого момента — и на всю жизнь, засело жгучее чувство: я перестала ждать бабушку — и в этот раз все обошлось хорошо… А ну как в другой раз — не обойдется….

Иллюстрации художницы и писателя (премия Букер 2017 год ) Александры Николаенко.